О Горьком и дьяволе

К юбилею А.М.Пешкова (М.Горького). 150 лет назад, 28 марта 1868 года родился Буревестник русской революции, основоположник «социалистического реализма», человек, чьё имя несколько десятилетий носил Нижний Новгород. Минкультом Нижегородской области было запланировано множество мероприятий, посвящённых юбилею писателя, однако общегосударственный траур по жертвам пожара в ТРЦ «Зимняя вишня», внёс коррективы в их проведение.

Признавая вклад Горького в мировую литературу, надо признать — мне откровенно претит «культ» его личности, традиционно свойственный местной культурной общественности с советских времён. Больно неоднозачный след оставил тов.Пешков в истории России, а что до его связи с Нижним Новгородом … позволю напомнить оценку НН проставленную самим юбиляром. В беседе с литератором Николаем Шебуевым, издателем сатирического журнала «Пулемет», Алексей Максимович сказал: «Физически я родился в Нижнем Новгороде. Но это город, который я ненавижу. А духовно я родился в Казани». Красноречиво без комментариев.

На прошлой неделе мне уже довелось публиковать кратенький очерк из наследия Ильи Сургучева (1881-1956), посвященный размышлениям о роли интеллигенции в событиях XX века. Теперь же предлагаю вниманию почтеннейшей публики воспоминания Ильи Дмитриевича, написанные им незадолго перед смертью. Он познакомился с Горьким в 1911 году и некоторое время жил на его вилле на острове Капри. Будучи человеком глубоко религиозным, Сургучев отрицательно относился к горьковской «бесовщине», которой сам Максимыч частенько бравировал перед посторонними людьми. Данный мемуар охотно цитируется «жёлтой» прессой, специализирующейся на сенсациях, но полностью его мало кто читал. Исправляю этот недостаток.

В подзаголовке — посвящение А.М.Ремизову. Первоисточник: альманах «Возрождение» (наследник знаменитой газеты межвоенного периода), Париж, №6, 1956 г. Здесь текст воспроизводится по публикации О.Михайлова.


ГОРЬКИЙ И ДЬЯВОЛ

(А.М.Ремизову)

Избави мя от стрелы, летящея во дне; от вещи, в нощи преходящея; от сряща и беса полуденнаго… Природу вместе создавали Даждь-Бог и грозный Чернобог.

На каком-то представлении горьковского «Дна», уже здесь, за границей, я сидел рядом с покойным Зензиновым (1). Зензинов был социалистом-революционером и занимал в партии генеральские посты. Эта храбрая партия, при Царе, поубивала сотни городовых, но при большевиках она явно поджала хвост и стала паинькой. Генералы имели вид отставных, без мундира и пенсии.

Я искоса присматривался к Зензинову: простоватое мужицко-ярославское лицо. По-мужицки, с хитрецой в зрачке, смотрит на сцену и явно не верит, что в ведре Василисы — кипяток, что ниточки — гнилые и что в руках Луки — псалтирь.

Обыкновенно русские социалисты были невероятно чванливы: если вы не держитесь его мнений, — он вас откровенно презирал и чай пить с вами не садился. Истина находилась в его боковом кармане. И что такое вы, ничтожный индивидуум, в сравнении с его просвещенностью, особенно марксистской? Большей частью дубы были сиволапые, но все вместе составляли силу, иногда внушительную. На этой недалекости и фанатизме разыгрывали свои симфонии Бетховены «центральных комитетов». Они, среди которых были и Азефы, гнали стада этих божьих коровок в пекло и заставляли их стрелять в городовых, всего только регулирующих уличное движение. И «создавали террор», полезный прогрессу и «поступательному движению».

Зензинов был ярославский мужик. Отец его торговал в Москве чаем, и чай был неплохой. Вероятно, были и деньжонки, часть которых ярославскому социалисту удалось вывезти в эмиграцию, и здесь у него был даже собственный автомобиль. Шикарный социалист.

Всё это был, как говорят актеры, наигрыш: мужик, по природе своей, не может быть социалистом, и я готов держать пари, что большевистская власть погибнет не от концентрационных лагерей, а от колхозов. Колхоз — это быдло, а мужику надобен индивидуальный надел, как поэту — листок бумаги, на котором он напишет свое стихотворение.

И, самое главное, что всё это я пишу не на тему. Мне надобен мой разговор с Зензиновым, когда после представления мы вышли на улицу. Оглянувшись и заметив, что Вишняка (2) нет, — Зензинов окончательно осмелел и сказал следующее:
— Поразительная разница впечатлений. Я вспоминаю тот московский вечер, когда я впервые увидел «Дно». Тот вечер и сегодняшний … Тогда было впечатление, которое можно назвать потрясающим. Сегодня мне хочется только выпить стакан пива, потому что за завтраком  ел рыбу. Теперь я ясно отдаю себе отчет, что пьеса — средняя, кое-где фальшивая.
— Может быть, дело в игре? — спросил я.
— Нет, — ответил Зензинов, — тогда было какое-то наваждение.

Я почувствовал, что ярославский мужик сказал настоящее, нужное мне слово.
Я осмелел и спросил:
— Может быть, зайдем и выпьем  по кружке?

Зензинов испугался.
— Нет, нет, — торопливо сказал он и, пожав мне по-социалистически руку, скользнул в подземелье: где-то мелькнула брюнетистая тень.

Блажен социалист, иже не иде на совет нечестивых. Аллилуия.

***

Из мокрого парижского вечера перенесемся на блистательное тибериевское Капри. Игрушка, упавшая с елки Господа Бога.

Райский вечер. Тишина. Никаких огней. Темное море, по которому, однажды, в своих челноках пробирался хитроумный Одиссей. А вон темнеют и камни, которые в него бросил разъяренный Полифем и которые теперь называются фаральонами. Да, сегодня подул ветер, который здесь называется «сорок братьев», и слышно, как в гротах затянули свои песенки соблазнительные полногрудые нимфы. Эх, пройтись бы сейчас по бережку, но опасно: песенки магнитные, а постели в гротах глубокие: Одиссей это знал… Знаю это и я. Знает и Алексей Максимович Горький, мой хозяин и амфитрион (3).

Вдалеке на море светит рыбацкий огонек.
— Бунин когда-то сказал: «как свечечка», — вспоминает Горький, — и лучше не скажешь. Просто и ясно.

Мы сидим в соломенных потрескивающих креслах и пьем  божественное каприйское вино, — то самое, которое не выдерживает переезда по морю, потому что у него кружится голова. Так утверждают каприйские виноделы.

***

Горький очень ценит интересное собеседничество и, в этом отношении, сам всегда хорошо вооружен. У него есть определенный разговорный репертуар, отлично разработанный: рассказов десять-пятнадцать. Я их все великолепно знаю, ибо живу у него в доме не первый месяц, и слышу, как он разговаривает со своими визитерами. Всегда — одно и то же, вплоть до интонаций. Только для Сытина (4) он дал несколько искусно сыгранных вариаций:
— Эх, хотелось бы в баньку, а потом ко всенощной: прислониться бы вот так к стеночке, в уголку, и послушать «Хвалите».

Сытин таял, но за карман держался: речь шла о покупке сочинений.

***
Однажды зашла речь о запрестольных фресках Гирляндайо во флорентийской церкви Санта Мария Новелла. Рассуждали о том, что все сцены Ветхого Завета написаны в костюмах, современных этому художнику. Вот уж никак не могу себе представить, чтобы Ветхий Завет был бы написан в костюмах, современных, скажем, нам. Авраам в сюртуке, Исаак во фраке, а Иосиф — в разлетайке?

И постепенно съехали на разговор об иконописи.

— А вы знаете? — сказал Горький, — я ведь учился этому ремеслу. Но не пошло: веры не было. А это самое главное в этом деле. Большая комната. Сидят человек двадцать богомазов и пишут иконы. А я вступил как растиратель красок, ну и присматривался, конечно. Пишут Богов, Божию Матерь и Николу. Хозяин — мрачный, платит поденно и следит, чтоб не раскуривали. Скука, а песен петь нельзя. Попробовали божественное: «Кресту Твоему» — не идет. Я был мальчишка бедовый. Подойдешь к одному-другому и шепнешь: «Нарисуй ему рожки!» Так меня и прозвали: «дьяволенок». Хозяину это не нравилось, вынул он из кармана сорок копеек и сказал: «Собери свое барахлишко и к вечеру очисть атмосферу». И вот вечером, когда я пришел к товарищам попрощаться, один из них вынул из стола две маленьких иконки и сказал: «Вот для тебя специально написал, выбирай». На одной был написан мой ангел Алексей — Божий человек, а на другой — дьявол румяный и с рожками. «Вот выбирай, что по душе». Я выбрал дьявола, из озорства. — «Ну, вот я так и мыслил, — ответил богомаз, — что ты возлюбишь дьявола. Ты из дьявольской материи создан. И мамаша твоя не иначе, как путешествует на Лысую Гору». — «Как же, как же, — ответил я, смеясь, — я и сам ездил с ней не один раз». — «Ну, вот и молись своему образу: он тебя вывезет, но, — прибавил богомаз, — жди конца». Что-то в душе у меня екнуло, но нельзя же поддаваться панике! Что-то было в этом от «Пана Твардовского» (5), которым я зачитывался: и интересно, и жутковато.

Горький замолчал, посмотрел на морской огонек и повторил слова Бунина:
— Как свечечка.
— А где же теперь эта вещица?
— У меня, — ответил Горький. — Я никогда не мог с ней расстаться. Даже в Петропавловской крепости вместе со мной был. Все вещи отобрали, а его оставили. Приходите завтра ко мне, в кабинет: я вам его покажу.

***

Горький нанимал небольшую усадебку-цветничок, на которой было построено, на живую нитку, два маленьких дома. В одном он жил сам, а в другом была столовая, кухня и комната для гостей. Кабинетом ему служила большая, во весь этаж, комната, в которую посетители приглашались редко и разве только по особо важным делам. Я подолгу живал у него, но в кабинете был только два раза. Святилище.

На  этот раз я был приглашен, и Марья Федоровна, работавшая  на машинке у лестницы, сначала было воспрепятствовала моему восхождению, но когда узнала о приглашении, — пропустила.

Большая комната; продолговатое окно с зеркальным стеклом на море. Библиотека. Витрина с редкостями, которые Горький собирает для нижегородского музея. Стол — алтарь. Я пришел в полдень, перед завтраком. Горький работал с утра, лицо у него было утомленное, глаза помутневшие, «выдоенные». Он знал, что я пришел смотреть дьявола и показывал мне его, видимо, не с легким сердцем.

Дьявол был запрятан между книгами, но Горький четко знал его место и достал дощечку моментально. И он, и я, — мы оба, неизвестно почему, испытывали какое-то непонятное волнение.

Наконец, дьявол — в моих руках, и я вижу, что человек, писавший его, был человеком талантливым. Что-то было в нем от черта из «Ночи под Рождество», но было что-то и другое, и это «что» трудно себе сразу уяснить. Словно в нем была ртуть, и при повороте света он, казалось, то шевелился, то улыбался, то прищуривал глаз. Он с какою-то жадностью, через мои глаза, впитывался в мой мозг, завладевал в мозгу каким-то местом, чтобы никогда из него не уйти. Он сразу поровнялся с теми впечатлениями, которые я имел от неаполитанской цыганки Корреджио, от человека с перчаткой Тициана, от комнаты Ван Гога… Российский дьявол этот пожелал вселиться в меня, и я чувствовал, что тут без святой воды не обойтись и что нужно в первую же свободную минуту сбегать в собор, хотя бы и католический.

— Нравится? — спросил Горький, неустанно следивший за моими впечатлениями.
— Чрезвычайно, — ответил я.
— Вот тебе и Россиюшка-матушка, обдери мою коровушку. Хотите, подарю?

И тут я почувствовал, что меня словно кипятком обдало.
— Что вы, что вы, Алексей Максимович? — залепетал я. — Лишать вас такой вещи?

Я чувствовал, что в моем голосе звучат те же ноты, которые звучали у гоголевского бурсака, когда он, в «Вие», не хотел оскоромиться.
— Ни за что, ни за что, — лепетал я, — да потом, признаться сказать, я его и побаиваюсь…

Горький, казалось, добрался до моих сокровенных мыслей, засмеялся и сказал:
— Да, он страшноватый, Чорт Иванович.

Горький снова запрятал его между книгами, и мы пошли завтракать. Катальдо, повар Горького, делал все вкусно и соблазнительно, но у меня пропал аппетит, и я часто по ошибке хватался за бутылку с бордо, которую Горький, обыкновенно, гостям не предлагал. И только разница между бордо и винами итальянскими приводила меня к действительности: день жаркий, но жарою вкусной, желанной, растворенной «сорока братьями»; море — как только что сотворенное, налитое свежей, ленивой плотной водой, — и чего волнуется сам себя запугивающий человек?

Но мне казалось, что это — не дом и не крыша, а мост и что сижу я — под мостом и ем не баранье жиго, а грязь, и что предо мной сидит старая ведьма, притворившаяся красавицей Марьей Федоровной с недобрыми, тонкими, по-жабьи поджатыми губами …

Святая вода в соборе, в мраморной раковине, была холодная и, когда я покропил ею лоб, то почувствовал, что действительно что-то святое, хотя и католическое, папское, коснулось моей души. Но было во всем этом что-то от «Фауста», от «Пана Твардовского», от некоторых страниц «Вия».

***

Смертью заканчивается всякое жизнеописание. И всегда есть последнее слово, которое человек сказал, и последнее слово, которое человек написал. С вершины смерти, как с аэроплана, виден весь путь человека. Я знаю, что много людей будут смеяться над моей наивностью, но я, все-таки, теперь скажу, что путь Горького был страшен: как Христа в пустыне, дьявол возвел его на высокую гору и показал ему все царства земные и сказал:
— Поклонись, и я всё дам тебе.

И Горький поклонился. И ему, среднему, в общем, писателю, был дан успех, которого не знали при жизни своей ни Пушкин, ни Гоголь, ни Лев Толстой, ни Достоевский. У него было всё: и слава, и деньги, и женская лукавая любовь.

И всё это было, как правильно сказал Зензинов, только наваждение. И этим путем наваждения он твердой поступью  шел к чаше с цикутой, которую подготовил ему опытный аптекарь Ягода.

Начальники чрезвычайной комиссии не любят фотографироваться, но, все-таки, где-то, однажды, я увидел портрет Ягоды. И тут вы, пожалуй, будете менее смеяться: Ягода, как две капли воды, был похож на дьявола, пророчески нарисованного талантливым богомазом.

На свете, друг мой Горацио, есть многое такое, что и не снилось нашим мудрецам.

Снимем шапку: это сказал Шекспир.


Прим. breviarissimus:

1) Зензинов Владимир Михайлович (1880-1953) — орнитолог, этнограф и путешественник, правый эсер. Жизнеописание его читается как «Анабасис» Ксенофонта. Родился в Москве, в семье купца-чаеторговца, старообрядца. Батюшка его владел чайными плантациями на Цейлоне, имел в столице фирменные магазины.  Учился Германии, в ун-тах Берлина, Гейдельберга и Галле. Там же познакомился к 1900 г. с вождями эсеров Авксентьевым и Фондаминским. В нач. 1904 г. вернулся в Москву, за участие в январских событияхбыл арестован и сослан в Восточную Сибирь на 5 лет. В том же году бежит за границу, в Женеву. С января 1906 г. Зензинов — член «боевой организации» партии эсеров. Вернулся в Россию в конце 1906 г. и снова был приговорен к административной ссылке в Восточную Сибирь на пять лет. Летом 1907 года с партией других арестованных он прибыл в Якутск, откуда под видом золотопромышленника бежал через тайгу в Охотск (от Якутска до Охотска 1.500 верст), из Охотска с японскими рыбаками добрался до Японии, а затем на пароходе через Шанхай, Коломбо и Египет вернулся в 1907 г. в Европу. В мае 1910 г. В. М. Зензинов снова арестован в Петербурге и после шестимесячного заключения в Петропавловской крепости вновь отправлен на пять лет в Якутскую область — на побережье Северного Ледовитого океана, в устье реки Индигирки, 3000 верст к северу от Якутска. Проведенные им на крайнем Севере годы — в Русском Устье, Верхоянске и Булуне (низовья р.Лена) — прошли в занятиях этнографией и орнитологией. Результатом этого явились несколько книг, давших новые сведения об этом  затерянном крае: «Старинные люди у холодного океана», М.,1914, «Очерки торговли на севере Якутской области», М.,1916, «Русское Устье», Берлин, 1921, «The Road to Oblivion», New York 1931, «Chemin de l’Oubli», Paris 1932. Большевистский переворот не принял, в ноябре 1918 г. после военного переворота в Омске был вместе со своими коллегами по правительству выслан из Сибири адмиралом Колчаком в Китай. В январе 1919 г. через Америку прибыл в Париж. С 1919 по 1939 гг. жил в Париже, Праге, Берлине, снова в Париже, где принимал участие в ряде демократических и социалистических газет и журналов. После начала Второй Мировой в 1939 г. выехал из Парижа в Финляндию для собирания материала о положении в Советском Союзе — результатом этой поездки явилась изданная им в Нью-Йорке в 1945 г. книга «Встреча с Россией» (сборник собранных на полях сражений в Финляндии писем к красноармейцам от их родных). С 1940 г. В.М.Зензинов проживал в Нью-Йорке, где и скончался 20 октября 1953 года. Воспоминания Зензинова (правда, доведённые им только до 1908 г.) можно прочитать здесь.

2) Вишняк Мордух Веньяминович (Марк Вишняк, также известен под псевдонимом «Марков») (1883-1976) — юрист, публицист. Член партии эсеров с 1905 г. В 1908 г. окончил юрфак Московского университета, печатался в правоведческих изданиях. Депутат и секретарь разогнанной большевиками Учредиловки в январе 1918 г. С 1919 г — в эмиграции, с 1940 г. — в США. В 1946-58 гг. занимал пост редактора русского отдела американского еженедельника «Time». Преподавал русский язык в Корнелльском университете, его студентом был будущий знаменитый советолог Ричард Пайпс.

3) Амфитрион — персонаж древнегреческой мифологии, сын тиринфского царя Алкея и дочери Пелопа Астидамии, внук Персея; царь Фив и муж Алкмены. Приемный отец Геракла. Славился гостеприимством и хлебосольством.

4) Сытин Иван Дмитриевич (1851-1934) — русский предприниматель и один из крупнейших книгоиздателей России. Издавал миллионными тиражами народные лубки, на  которых и сделал своё состояние. И.Д. привлёк к работе над лубочной тематикой известных художников В.Васнецова и К.Микешина, впервые использовав для печати самую современную на тот момент технику — многоцветную литографскую машину. Кроме изобразительной продукции, Сытин реформировал и книжный рынок: вместо лубочных изданий сказок и повестей о Бове-королевиче и Еруслане Лазаревиче он начал печатать дешевые книжки с произведениями Пушкина, Гоголя, Лермонтова. Они имели яркие обложки, иллюстрировались популярными художниками. С 1901 г. при его издательстве работала специальная рисовальная школа под руководством художника Н.А.Касаткина. Особой страстью Ивана Сытина была детская литература. Он насытил рынок дешевыми изданиями учебников для начальной школы, сказками, познавательными книгами и переводами. Но наибольшую известность ему принесла «Детская энциклопедия» в 10 томах — первое издание такого рода, выпущенное в России. Отличался, однако, патологической скупостью по отношению к работникам типографий … В  1905 г. Сытин «обнаружил», что знаки препинания составляют около 12% набора и решил платить наборщикам только за набранные буквы. Наборщикам такой приказ не понравился, они выдвинули хозяину встречные требования — сократить рабочий день до 9 час. и увеличить зарплату. Сытин согласился сократить рабочий день, но свой приказ не платить за знаки препинания оставил в силе. С этого момента началась Октябрьская всероссийская политическая стачка, число бастующих достигало 2 млн. человек. Санкт-Петербург и Москва полностью встали, был парализован весь транспорт. Позже Л.Д.Троцкий скажет, что «самодержавие споткнулось о знаки препинания». В 1918 г. типографии И.Сытина были национализированы, сам он доживал век консультантом государственных издательств СССР.

5) «Пан Твардовский» — герой польских легенд, якобы жил в XVI веке в Кракове. Продал душу дьяволу в обмен на знания и могущество — своего рода ляшская версия д-ра Фауста. Многократно обыгрывалась в литературе, в т.ч. А.Мицкевичем и русским писателем Загоскиным. Поставленная по либретто М.Н.Загоскина, опера А.Н.Верстовского «Пан Твердовский» с успехом шла на сценах русских театров начиная с 30-ых гг. XIX века.

breviarissimus

1+

Материалы, которые могут быть вам интересны:

Начать обсуждение

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *